Каменск-Уральский часто называют суровым сердцем промышленности, где ритм жизни диктуют заводские гудки и лязг металла. Но для молодого художника Данила Козлова эти звуки — не шум, а партитура. В своём проекте «Данил Вол» он берёт грубую эстетику цехов, заковывает её в металл и возвращает городу уже в виде монументальной скульптуры. Мы поговорили с автором о том, почему из промышленного города не нужно бежать, зачем оставлять на бронзе следы сварки и может ли кусок ржавой стали стать новым символом уральской идентичности.
— Данил, для начала расскажите немного о себе, о вашей жизни вне профессии. А затем о том, когда и как вы впервые пришли в профессию.
— Я — автор художественного проекта «Данил Вол». С его помощью делаю первые шаги на рынке современного искусства, продвигая свои идеи и пластические образы через работу со скульптурой.
Из своей юношеской жизни я хорошо помню одно общее настроение, которое сопровождало всех молодых людей моего возраста и которое нам так настойчиво внушало старшее поколение: что из нашего города нужно бежать, а работа на предприятиях выставлялась как главное поражение в мире. Честно говоря, я никогда не понимал этот взгляд на вещи. Мне всегда казалось, что мир начинается с самого человека, и не стоит винить окружающие обстоятельства в своих трудностях: на любом предприятии ты найдёшь хорошую жизнь и уважение, если готов отдаваться делу и проявлять инициативу. Такого мнения я придерживаюсь и сейчас: всё так же живу в Каменске-Уральском, работаю в своей мастерской и посвящаю скульптуры промышленной идентичности родного края, который, как видно, готов принять далеко не каждого. Я органично связан с индустриальной средой, мне не хочется её покидать, а тем более — бежать от неё без оглядки.
— Когда и как вы пришли к скульптуре?
— К скульптуре я пришёл через две главные точки: жгучий интерес к созданию чего-то физически ощутимого и страх. Сам интерес зародился от простого соприкосновения с литературой, а потом с пластической анатомией. Я стал подмечать общие пересечения, закономерности и каноны, которые позволяли разобрать любую форму или мысль на понятные блоки. В случае с анатомией у меня зачесались руки опробовать знания на практике.
— И как вы опробовали знания на практике?
— Сначала были вёдра с красной глиной и лепка бюстов в ванной, поиск нужных пропорций головы и лица. Именно спустя несколько месяцев в этой «кузнице» я понял, что занятие пластическими формами вовсе не ремесло, свой голод я не утолю. Выход я нашёл в современном искусстве, где идея берёт верх над материалом. Сначала пришлось переломать внутренний барьер; ломать его пришлось долго: я искал разные техники, ждал поддержки наставников. Спустя время самым надёжным средством сломать ограничивающий барьер я выделил банальный страх. На срочной службе у меня был опыт минирования мостов. Один раз мы увидели маленький гражданский самолёт. Ситуация скорее смешная: как обычный самолёт заставил разбежаться «муравьишек» на мосту. А для себя я увидел своеобразное подмигивание от жизни, которая очень просто указала мне на то, чему я хочу посвятить ближайшие годы. Дальше начались поиски, ошибки, импровизированные мастерские.
Вы родились и работаете в Каменске-Уральском — городе, где много заводов. Как эта тотальная индустриализация пространства повлияла на ваше детское восприятие мира? Был ли момент «прозрения», когда вы осознали эту среду как источник вдохновения?
— Мои работы обретают свою внутреннюю мифологию. Новые открытия происходят от переосмысления старых находок: работа над одним образом даёт почву для другого. У произведений рождаются свои конфликты, обозначения и символы. В общем и целом, скульптуры обрастают единым визуальным языком, что можно назвать формированием собственного мифа. Также общая концепция серии делает фигуры заложниками этого единого текста. Вообще, активная работа с собственным мифом является отличительной чертой жанра современного искусства от ремесленных направлений. Но этот миф пластичен, он меняется от серии к серии, отчего характер работ постоянно претерпевает перерождение. Привязывать скульптуры к конкретным местам я бы не стал: в работах я даю самую выжимку из общего фона моей жизни, наблюдений и опыта.
— У вас есть мощная антитеза: ритмичный грохот поршней соседствует со спящими вековыми скалами и рекой, пробивающей путь среди исполинов. Как этот контраст между машинной логикой и первозданной природой трансформируется в ваших работах? Это конфликт или симбиоз?
— Мои работы пребывают в постоянном конфликте; всё-таки прогресс и динамика не рождаются в застое. Поэтому я добавляю противоречивые столкновения между геометрическими линиями и витальными формами, в результате которых один объект либо пробивает другой, либо оказывается разрушен под влиянием соседней массы. И уже в зависимости от концепции я решаю, где формы конфликтуют сами в себе, а где этот конфликт выходит за рамки, становится пространственным и распространяется на соседние объекты.
— Каждая скала в окрестностях имеет своё имя. Чувствуете ли вы, что ваши скульптуры тоже обретают имена, характеры, собственную мифологию?
— Да, мои работы обретают свой небольшой лор. Они обрастают закономерностями и единым визуальным языком, формируя собственный миф. Общая концепция серии делает фигуры заложниками этого единого текста. Но привязывать скульптуры к определенным географическим точкам я бы не стал: в них я даю выжимку из общего фона моей жизни и опыта.
— Урал часто воспринимается как промышленный гигант. Ваша цель — создать новый художественный язык, укоренённый здесь. Что для вас значит «быть уральским художником» сегодня?
— Быть художником на Урале сегодня — это уникальная возможность. Перед нами разворачивается фаза активного формирования современной арт-сцены, происходит много экспериментов. Урал сейчас становится потенциальной точкой прорыва: в отличие от столицы, наши области ещё не показали свой максимум, а только набирают разгон. Благодаря этому каждый автор может влиться в эту гонку и вывести свои идеи на новый уровень.
— Вы говорите о «неоавангардном прочтении рабочей эстетики». Расшифруйте это понятие. Какую роль играет несовершенство материала, швы, сварка?
— «Неоавангардное прочтение рабочей эстетики» — пока лишь набор слов, набросок к моей будущей цели: создать собственное направление в жанре современного искусства. Я хотел подчеркнуть, что современное искусство вокруг производственной тематики стало для нас чем-то органически совместимым. Однако подобные промышленные образы раньше использовались носителями других культурных кодов лишь как ширма. За Уралом есть возможность переписать представление о рабочей эстетике.
Да, красота рабочего процесса важна. Я специально оставляю на поверхности следы от машинки: хоть я и выглаживаю поверхность, всё равно не вычищаю всё под ноль. Мне кажется, в наше время машинного труда это выступает индикатором человечности. Особая игра светотени на подобной «неидеальной» текстуре вообще является лично для меня эстетическим золотым стандартом.
— Ваш стиль опирается на нон-финито мастеров Возрождения. Если Микеланджело оставлял незаконченной мраморную плоть, то какую «незавершенность» ищете вы в металле?
— Здесь важно понимать разницу материалов. Оставляя шероховатость на металле, я показываю процесс борьбы автора с сопротивляющейся материей. Металл требует усилия, удара, жара. Моя «незавершенность» — это зафиксированный момент напряжения, когда форма уже родилась, но энергия ее создания еще пульсирует на поверхности. Это след того, как человеческая воля подчиняет себе сталь.
— Для кого вы создаёте свои работы в первую очередь: для жителей Каменска-Уральского или для столичного зрителя?
— Всю мою работу я посвящаю уральскому зрителю: тут нет определенного города, лишь наш общий менталитет и среда. Конечно, для профессионального развития нужны выставки в разных городах России, но весь самый горячий пыл я хочу получать и отдавать именно в Свердловской, Челябинской, Курганской и Тюменской областях. Замысел — живой организм, нужно быть открытым другим точкам зрения. Главное — понимать, где проходят грани твоего замысла, которые ты готов отстаивать, а где периферия, требующая корректировок.
